© Виталий Слободяник, перевод
с нем., 2004.
© Елизавета Иванова,
перевод с нем., 2004.
© Виталий Двораковский, примечания, 2004.
Примечания
1. Редакторская
опечатка - читай 1857 год. Фальмерайер не мог написать этот некролог до
смерти Остермана-Толстого, последовавшей в 1857 г.
2. Фальмерайер точно не знал даты рождения Остермана-Толстого.
3. Леонид (508/507 - 480 гг. до н.э.) - спартанский царь.
В войне с персами в 480 г. возглавлял греческое войско. Погиб в сражении
у Фермопил, прикрывая с небольшим отрядом спартанцев отступающие войска.
В античных преданиях Леонид - образец патриота и воина. Многие историки
сравнивали Кульмское сражение с битвой при Фермопилах. Адъютант Остермана-Толстого
Иван Лажечников записал 23 августа 1813 г. в своем дневнике: "Гордись
Россия! Дух сынов твоих победил величие Греции и Рима. Ты не имеешь более
нужды, в пример питомцам твоим, указывать на родину Леонидов и Сципионов:
ты ты перенесла ее с сими Героями на священную твою землю. Потомство твое,
при новых непомерных подвигах мужества, не будет более говорить: они сражались
и умирали, как спартанцы при Фермопилах. Нет! Сыны и внуки наши скажут
тогда: они сражались и побеждали, как русские под Кульмом". (Лажечников
И.И. Походные записки русского офицера 1812, 1813, 1814 и 1815 годов.-
М., 1820.- С. 208-209).
4. Пруссия и Австрия, находившиеся в союзе с Россией
в Наполеоновских войнах, отказались держать нейтралитет в русско-турецкой
войне (1853-1856) и выступили против России вместе с Англией и Францией.
Россия, имевшая далеко идущие планы завоевания Константинополя, в результате
должна была защищать свои территории (оборона Севастополя).
5. Непос, Корнелий (99-24 до н.э.) - римский писатель
и историк.
6. Андрей Иванович Остерман (1687-1747) до конца жизни
оставался лютеранином.
7. В 1711 г. после неудач Прутского похода Остерман вместе
с вице-канцлером Шафировым принял участие в мирных переговорах с Великим
турецким визирем. Петр I за дипломатическую проницательность Остермана
сделал его тайным секретарем.
8. Графский титул А.И. Остерману пожалован Анной Иоанновной.
9. Андрею Остерману по указу от 14 февраля 1742 г. смертная
казнь заменена на пожизненную ссылку в Березов. Тем же указом детям А.И. Остермана
возвращалось конфискованное у их отца недвижимое имущество. Сыновей Остермана
перевели из лейб-гвардейского Преображенского полка в действующий пехотный
полк. Старший сын Федор, помимо этого, был лишен ордена св. Александра
Невского.
10. Дочь А.И. Остер-мана звали Анной. Елизавета Петровна,
отправив в ссылку ее отца, сама подыскала ей жениха из незнатного рода.
Брак с подполковником Матвеем Андреевичем Толстым лишал ее графского титула.
11. Остерман-Толстой хотел видеть наследником племянника
князя Валериана Михайловича Голицына. После событий 1825 г. он был сослан
в Сибирь и лишен княжеского титула. Только в 1863 г. титул, фамилия
и майорат Остерманов перешли к сыну Валериана - Мстиславу, который стал
именоваться князем Голицыным графом Остерманом. (См. Любимов С.В. Опыт
исторических родословий. Гундоровы, Жижемские, Несвицкие, Сибирские, Зотовы
и Остерманы.- Пг., 1915.- С. 101-102).
12. ___________ (пер. с греч.)
13. Homme considérable - значительным человеком
(франц.).
14. Речь идет о генерале Доминике Рене Вандамме (1770-
1830), командире 37-тысячного корпуса, разгромленного в бою под Кульмом
17-18 (29- 30) августа 1813 г. Французы потеряли 10 тыс. убитыми и ранеными,
12 тыс. пленными и 84 орудия. Сам Вандамм был взят в плен.
15. Ipsae te, Tityre, pinus, ipsi te fontes, ipsa haec
arbusta vocabant __________ (пер. с лат.).
16. В войне 1812 - 1814 гг. Остерман-Толстой имел чин
генерал-лейтенанта.
17. Леопольд фон Кобург, служивший в нач. XIX в. в русской
армии в чине уланского полковника, в 1831 г. стал королем Бельгии. Династия
Саксен-Кобург-Гота до сих пор возглавляет бельгийскую конституционную
монархию.
18. Евгений, герцог Вюртембергский (1788-1857) - русский
генерал от инфантерии, племянник императрицы Марии Федоровны. В 1812 г.
командовал дивизией, потом корпусом. В 1813 г. участвовал в сражениях
под Люценом, Бауценом и Дрезденом, в Кульмском бою оборонял селение Пристен
(Пристанов).
19. Кляйст, Фридрих Генрих, граф фон Ноллендорф (1762-
1823) - прусский генерал-лейтенант. В 1813 г. командовал вторым прусским
корпусом соединенной русско-прусской армии.
20. Lapsus memoriae _____________ (пер. с лат.).
21. "Истории очень трудно добраться до правды.
Я предвижу возражения идее битвы и моим приказам, выступления против меня.
Своего рода разоблачение идеи перед лицом ее создателя, не правда ли?"
(франц.).
22. в подлиннике есть слова inter divos, которые надо
оставить по латыни и уточнить пер.
23. Cражение при Арси-сюр-Об произошло 8-9 марта 1814
г.
24. Остерман-Толстой вышел в отставку в 1817 г. В то
время он имел чин генерала от инфантерии и придворное звание генерал-адъютанта.
25. Марий, Гай (ок. 157-86 гг. до н.э.)- римский
полководец и консул. Одержал победу над царем Нумидии Югуртой, разбил
племена тевтонов и кимвров. Будучи противником Суллы, Марий в союзе с
Цинной взял в 87 г. Рим, жестоко расправившись со своими врагами.
26. Ultima ratio - последнего довода (лат.).
27. С 1814 по 1817 гг. Остерман-Толстой командовал гренадерским
корпусом; с 1815 по 1825 гг. был шефом лейб-гвардии павловского полка.
28. Эти сведения отечественными историками не подтверждаются.
29. Одним из правителей Кордовы был Диего Фернандес
де Кордова, граф де Кабра; он отличался необычайной храбростью.
30. Как генерал-адъютант Остерман-Толстой должен был
присутствовать при коронации Николая I, но вместо того чтобы явиться в
Москву, он уехал в Италию (Вяземский П.А. Старая записная книжка.-
М., 2003.- С. 295).
31. Divus Augustus - божественного Августа (лат.).
32. Свентовит - высший бог у балтийских славян.
33. Сесострис I (1956-1911 до н.э.)- правитель Египта
из 12 династии. Крупные завоевания в Нубии, Сирии и Ливии принесли ему
славу, расширили политическое влияние Египта и укрепили экономику.
Сальманасар I - царь Ассирии (ок. 1280-1260 гг. до н.э.). Разгромил царство
Митанни, нанес поражение Урарту.
34. Felicitas Trajana __________ (ит.).
35. Зëйдер-Зе
(Zuiderzee) - залив к востоку от Северной Голландии.
36. Артаксерксы - имя трех персидсих царей (V-IV вв.
до н.э.), которых объединяла постоянная борьба за овладение Египтом. Новоперсидская
историческая легенда соединила их в одно лицо, прозвав его Длинноруким.
Кубилай-хан (1215-1294) - пятый из монгольских великих ханов, внук Чингисхана,
император Китая (1260-1294), основатель династии Юань.
37. Nec mihi mors gravis est posituro morte dolores
- мне не страшна смерть, ибо она уносит страдание (лат.).
Я.Ф. Фальмерайер. Граф Остерман-Толстой
(февраль
1856 г.) [1]
Текст
немецкого источника
в формате *.pdf. (3,5 МГб)
Фальмерайер
и Остерман-Толстой:
история взаимоотношений.
Одиннадцатого
февраля этого года (30 января по старому стилю), если мы не ошибаемся
[2] - в день своего восьмидесятисемилетия, встреченного
на вилле в Пти-Саконне под Женевой, преданный забвению, с политической
арены удалился русский генерал пехотного корпуса императорской армии Александр
Иванович фон Остерман-Толстой, герой битвы под Кульмом.
Судьба долго его оберегала; она не
короновала графа венком победителя, чтобы забрать в тот же день в царство
мертвых, как его двойника (sic!) Леонида [3]. С ледяным
спокойствием наблюдая за жизнью беззаботного кутилы, судьба уводила его
от основной цели, пока не прошло то восхищение, которое испытывала благодарная
Германия перед смертным гением после сражения под Кульмом, и он не вкусил
в полной мере той горечи жизни, избежать которой человек дела, сильный
и убежденный, не в состоянии.
У русских есть все основания облачиться
в траур, ведь в возведенном ими гордом храме величия и счастья одна за
другой рушатся колонны, держащие свод, а сияющий некогда ореол русских
полководцев - победителей в освободительных войнах за Европу - потускнел
и, похоже, окончательно утратил блеск. Не без основания сожалеем мы о
том, что с уходом графа Остермана последняя нить любви и симпатии, связывающая
Германию с Москвой, отныне разорвана, а мост, ведущий из страны славян
на немецкую землю, разрушен до основания. Братский союз попран, залитый
кровью враждующих между собой немцев и русских, клятвы забыты, символы
утрачены. Мы не можем и не хотим более идти одной дорогой [4].
Холодный взгляд и руины на границе между странами говорят лучше слов,
теперь же нас поражает, как долго русские и немцы оставались братьями
и друзьями.
Не будем искать виновных во враждебном
противостоянии. Будь то высокомерие и заносчивая алчность с одной стороны,
или неблагодарность (по словам русских) и проснувшийся рационализм, приведший
нас к вражде, - с другой, это уже не важно, ведь раскол грозит всей Европе,
и его не избежать.
Мысль о возложении всей вины на кого-то
еще или о поиске виновных долгое время была невыносимой для немцев, да
и русским не в чем нас упрекнуть, за исключением разве что того, что осознавая
наши возможности, мы заняли свое естественное историческое положение в
Европе и, не желая подчиниться воле других, действуем, следуя нашим интересам.
Своими силами русские нанесли первый
сокрушительный удар, потрясший весь мир, и явили на свет из своей страны
чудовище, несущее смерть. Сегодня же каждый знает, что если бы не бессмертные
подвиги самоотверженного прусского народа, русские и не задумались бы
об освобождении Европы от оков и о завоевании свободы всему миру, а также
что в начале под ужасным влиянием Австрии чаши весов в Европе склонились
в ее пользу.
Современные люди пользуются плодами
великого времени в абсолютной безопасности, как заслуженным законным наследством,
не имея при этом ни малейшего представления о чувствах, которые может
заставить кануть в лету сама жизнь и ничто более, о чувствах восторга,
жизненного взлета (подъема) в тот поворотный момент в истории человечества.
Кто в то время имел собственную политическую
позицию и сохраняет ее и сегодня, никогда не забудет, как граф Остерман,
исключительно благодаря результатам одного-единственного поступка, встал
в один ряд с героями своего времени и получил почетный титул одного из
величайших благодетелей эмансипированной Германии.
Чтобы по мере своих возможностей сохранить
память о событиях и о заслугах на благо Отечества от забвения и передать
потомкам достояние прошлого в ореоле неугасающей славы, некто, уже тогда
разделявший энтузиазм современников и в свои 26 лет хорошо знакомый с
графом, в своих записках увековечил память об этом удивительном человеке.
Он немногое мог поведать; однако тем
ценнее были эти сведения, так как из случайных реплик великого человека
являлась вся правда, причем ее нельзя было бы понять яснее, даже если
бы он рассказал о ней сам. Корнелий Непос [5] причислил
персидского военачальника Даксамеса, сына варвара, к эллинно-романским
героям за то, что тот совершил свои подвиги не за счет силы, но благодаря
блестящему уму.
То же можно сказать и о графе Остермане.
Непоколебимое мужество и солдатская неустрашимость были ему неприсущи
и даже излишни. Его ни с чем не сравнимый уникальный инстинкт и неисчерпаемая
находчивость в сочетании с быстротой мысли и скоростью действий признавали
в то богатое великими военачальниками время даже соперники.
Однако одни лишь выдающиеся качества
не подтверждают полностью уникальный талант и столь продолжительную славу,
если они обходятся без такого важного свойства, как забота о солдатах.
Плохое обеспечение продовольствием и физическая несвобода были главными
слабостями Гаффара, и как часто этот талантливый полководец откладывал,
прерывал, изменял ход или вообще отказывался от важнейших стратегических
маневров только из-за того, что он должен был следить за подвозом достаточного
количества провизии или потому, что оставалось два дня до крайнего срока,
когда армия должна была получить хлеб.
По мнению графа Остермана, самое печальное,
что может постигнуть смертного, - быть русским солдатом. Сегодня причина
подобного меланхоличного заявления ни для кого не секрет, а русские военачальники
должны заставлять себя довольствоваться отнесением на свой счет заслуг,
обусловенных преобладанием силы или предательством.
К счастью нередко встречающиеся и
в России исключения из общих правил тем более являются достойны внимания
и известности, что суровая справедливость не всегда служит лучшим средством
для завоевания любви среди подчиненных или, скажем, служащих госпиталя.
Невнимание, трусливость и безжалостность - эти качества отсутствуют у
русского генерала. Однако в то время, когда этого меньше всего ожидали,
он появлялся, дружелюбный и любвеобильный, обычно около полуночи то в
казарме. то в госпитале, и это тревожило раненых бойцов. "Меня не любили",
- делится старый боевой друг, когда он пытался говорить по-немецки.
Первоначальное имя нашего героя -
Александр Иванович Толстой. Отец, Иван Толстой, исконно русский дворянин,
но бедный, владевший скромным имуществом, служил генералом артиллерии
в армии Суворова при Екатерине II и умер, находясь в должности командира
кадетского полка в Санкт-Петербурге, не успев получить никакой награды
на государственной службе. Мать родившегося между 1770 и 1772 годами *)
Александра Толстого принадлежала христианскому роду татар Бибиковых. Насколько
суров был родительский режим, какая тяжелая юность и насколько был бедным
лейтенант Александр Толстой, в свои 17 лет отправившийся на русско-турецкую
войну (1787) в составе донских войск - обо всем этом богатый и знаменитый
граф Остерман-Толстой рассказывал порядочно.
Жизнь русского военного лагеря в болотистых
устьях Дона и собственно непоколебимая удаль Суворова показалась повзрослевшему
"домашнему ребенку" освобождением из заточения. Достойной подготовкой
новичка к ужасам новой жизни оказался страшный штурм Измаила - танец смерти
(22 декабря 1790 г.).
Еще многие недели спустя русские солдаты
отказывались есть рыбу из Дона, так как она должна была уничтожить 30
тысяч убитых и сброшенных в реку турок.
Лейтенант Толстой был рано замечен
Екатериной II и вскоре после заключения мира, пользуясь ее благосклонностью,
уже в чине капитана гвардии вернулся в Санкт-Петербург, где в то время
еще проживали в почете и богатстве сыновья знаменитого графа Андрея Остермана,
основателя дома Остерманов.
Генрих Иоганн Фридрих Остерман (как
его звали до принятия православия) [6] пришел в русский
флот в 1704 г. бедным молодым человеком; пользуясь лестными рекомендациями,
приехал в Санкт-Петербург, где понравился царскому двору и сделал карьеру:
осуществлял крупные дела с Екатериной и Шафировым в 1711 г. [7],
участвовал в подписании Ништадского мирного договора в 1721 г., стал тайным
советником и бароном при Петре I, вице-канцлером Империи при Екатерине
I, графом при Петре II [8], министром при Анне I (1730),
генерал-адмиралом при регентше (1740), но был, однако, "понижен" в должности
при восшествии на трон императрицы Елизаветы и, лишившись всего движимого
и недвижимого имущества, отправлен в Сибирь, где и умер в 1747 г., оставив
после себя двух сыновей и дочь.
Несчастья не покидали дом Остерманов
более двадцати лет, пока в результате происшедших в стране изменений после
восшествия на престол северной Семирамиды троим детям сибирского изгнанника
царским указом не было возвращено утраченное имущество [9].
Оба сына почившего адмирала были бездетны
и оставили наследство внуку своей сестры Софии [10]
(бывшей замужем за отцом генерала-артиллериста Иваном Толстым) молодому
капитану гвардии Александру Толстому при том условии, что отныне он будет
именоваться графом Остерманом-Толстым.
Владения Остермана <-Толстого>, одна
часть из которых находилась вблизи Петербурга, другая - недалеко от Москвы,
и третья - под Могилевым в Белоруссии, приносили своему владельцу, как
говорят, триста тысяч франков (рублей ассигнациями) в год. А так как и
княжна Голицына, с которой вскоре сочетался браком молодой граф, со своей
стороны имела двести тысяч рублей ассигнациями годового дохода, то лейтенант
Толстой, нередко нуждавшийся в начале своей карьеры, внезапно превратился
в богача, вынужденного придумывать способы тратить свои годовые полмиллиона.
Золотом, славой и властью, которыми
так дорожит большинство смертных, капризное счастье наделило его сполна,
но отказало ему в наследниках. Теперь это богатство перейдет к потомкам
сестры умершего, которая также замужем за одним из князей Голицыных, но
хочется верить, с сохранением условия, что новый наследник(-ца) тоже будут
носить имя Остерман-Голицын, чтобы оно, такое дорогое для всех русских,
не было предано забвению [11]. Остаться жить в памяти
людей, быть произносимым теми, кто ходит по земле - вот лучший памятник
и, как считали герои Трои, последняя дань уважения, которую потомки могут
заплатить умершему
 |
То,
что сделала Екатерина II для обоих графов Остерманов и их наследника Александра
Толстого, при императоре Павле не подверглось никакому сокращению, а при
Александре I расцвело в полную силу. Молодой царь, еще не опробованный
и неопытный, окруженный всякого рода опасностями и трудностями, быстро
понял, какую выгоду он мог извлечь из молодого графа Остермана-Толстого,
с его элегантным обликом, высоким социальным положением, солдатской сноровкой,
военным талантом, добродетелями, неподкупностью, непоколебимо верным и
прямым характером. Как быстро и блистательно все выше и выше возносила
волна удачи претендента на благосклонность царя, к делу не относится и
не имеет значения, так как все мы знаем, что в добре и в зле, в возвышении
и в низвержении, в гневе и в милости самодержец и революция не знают ни
меры, ни расстояний. На двадцать седьмом году жизни лейтенант Измаила
был уже генералом и, как сказали бы наши западные соседи, "homme considérable"
[13] при царском дворе в Петербурге.
В битве под Аустерлицем (1805) граф
Остерман командовал, если мы не ошибаемся, небольшим русским оккупационным
корпусом, который располагался близ Нинбурга на Везере. В первой польской
кампании (1807) молодой горячий генерал находился в авангарде великой
русской армии, которая под командованием Беннигсена сначала на р. Нареве
и под Пултуском, а потом при Прейсиш-Эйлау и Фридланде вела борьбу против
гения нового Цезаря.
Сразу по окончании этого первого военного
похода оформились два суждения в обеих вражеских армиях: солдаты Наполеона
почувствовали, что война с русскими намного опаснее, сражения на поле
битвы каждый раз упорнее, а победа над этим стойким народом дороже, печальнее
и во сто крат более бесплодна, чем это было с итальянцами, немцами или
азиатами. В русской же армии уже тогда даже среди простых солдат появилось
мнение, что всюду, где нужно было хладнокровие, мужество, сильные и молниеносные
действия, надо посылать графа Остермана-Толстого. Это мнение (оно существует
в русской армии до сих пор) получило свое страшное подтверждение, когда
русские вынуждены были отчаянно сражаться за свое существование с повелителем
континента. Из двадцати пяти тысяч человек, составлявших к началу войны
1812 года корпус Остермана, в день, когда последние остатки великой западноевропейской
армии агрессора бежали за Неман, в живых оставалось около двух тысяч вооруженных
воинов. Все остальные пали волею судьбы в ежедневных отступательных боях,
в которых "железный" граф вел арьергард, особенно при Островно, под Смоленском,
но большинство же - в великой битве под Бородиным, потом при преследовании
отступающего врага от Тарутино и Малоярославца до Ковно. Столь же сильно
пострадали остальные части армии всех родов войск, и никто не имеет права
упрекнуть русских в том, что они одержали легкую победу и что одна лишь
стихия боролась без их участия за освобождение их родной земли. Даже командующие
армией противника со своих позиций заметили глубокие бреши, которые пробил
огонь их пушек на той точке русского боевого построения, где стоял армейский
корпус под командованием графа Остермана. Багратион вместе с московскими
генералами, число которых теперь уже сложно установить, потерпел поражение,
и наш герой, направляемый рукой самой судьбы, вышел невредимым из страшной
битвы, чтобы наряду с высокопоставленными русскими генералами принять
участие в том роковом заседании военного совета, под началом Кутузова,
на котором было принято решение о сдаче Москвы Наполеону.
Если во всемирно исторических событиях
1812 г. с невероятным сочетанием героизма, патриотизма, стойкости и удали,
которые русский народ проявлял в ту памятную эпоху, особенно в кровавой,
вызывающей много споров битве при Бауцене, развернувшейся на глазах у
всего мира, лишь часть заслуг может быть отнесена на счет графа Остермана,
то слава подвига в сражении под Кульмом будет увековечена в наследии нашего
времени и связана лишь с его именем.
То, что здесь описано, не биография
в полном смысле слова, это лишь беглый набросок, сделанный нами в вечную
память знаменитого русского, на чаше с его пеплом.
Каждый знает, как масштабный континентальный
альянс, созданный европейскими странами для противостояния "императору
революции", после недолгого затишья в военных действиях летом 1813 г.
при первой же попытке одолеть "чудовище" совместными силами потерпел сокрушительное
поражение, которое опять поставило под сомнение и могло привести собственно
к распаду союза. Огромное объединенное войско утратило целостность и в
беспорядке спасалось бегством, отступая в те самые горы, откуда недавно
выступила, полная величия и в ожидании победы. Если бы Наполеону удалось
направить всю мощь опьяненной победами армии против отступающих расстроенных
вражеских сил, не давая им воссоединиться, то все было бы потеряно, и
никто не стал бы сегодня предпринимать попыток разобраться в степени расхождения
политических интересов союзников после оглушительного поражения. Огромное
войско под началом одного из самых жестоких полководцев Наполеона [14]
преодолело перевал, и он сам, словно молния, устремился вниз вслед за
разбушевавшейся лавиной.
Это был лишь внешний порыв и последнее
мгновение, но никто не оборонялся, все бежали.
Совершенно случайно граф Остерман,
выздоравливающий после полученного под Бауценом тяжелого ранения, оказался
в составе свиты, сопровождавщей императорскую штаб-квартиру, в то время
как Александр уже сделал свой выбор. Зависть, жажда наживы и интрига отступили
перед лицом опасности. Суета, растерянность, разорение - все призывало
графа Остермана,
ipsae te, Tityre, pinus,
ipsi te fontes, ipsa haec arbusta vocabant. [15]
Эти
записи мы изучали еще раньше, тщательно и с большой аккуратностью, чтобы
из высказываний графа понять и представить, как назначенный императором
Александром генерал-капитан [16] экспромтом решал поставленные
перед ним задачи, насколько быстро и все же с трудом собрал вокруг себя
небольшое, но обученное войско, как искусным маневром лишил наступающего
противника тактического преимущества, как сумел под шквальным огнем отступить
из окрестностей Дрездена к ущельям Чехии, как, выстроив свою маленькую
армию в боевом порядке на высотах за Кульмом, без малейшей надежды на
успех обороны, по велению императора и с бесстрашием идущих на смерть
людей (история донесла нам лишь часть примеров), 29 августа 1813 г. приняв
неравный бой, продержался день и ночь, гордо отразив атаку.
Волна галльского наступления, в ярости
сорвав зубцы с железных стен крепости и обрушившись на нее саму, все же
не сумела бы со своей позиции ворваться внутрь, пока на поле битвы под
Кульмом не смогли, наконец, появиться пришедшие в себя после поражения
под Дрезденом разбитые, раздробленные войска, части огромной союзной армии,
окрепшие и серьезно превосходящие в силе противника.
И этот спасительный промежуток времени,
от которого зависела судьба Европы, граф Остерман использовал полностью,
заплатив за него кровью своей и тысяч избранных, бросивших вызов судьбе.
Нельзя забывать, что под началом графа Остермана под Кульмом сражались
отважнейшие воины и опытнейшие военачальники: принц Леопольд фон Кобург
[17], герцог Евгений фон Вюртемберг [18]
и Ермолов.
На немецкой земле Кульмская битва
29 августа была единственной, в которой русские, покинутые всем миром,
в одиночку противостояли врагу и одолели его **).
Если бы только этот народ был справедлив
и лучше осознавал бы свои преимущества, в календаре давно уже была бы
праздничная дата, посвященная тому дню, который как никакой другой открыл
в русских людях их прирожденную силу, силу нации. В благодарность за их
подвиги в России возвели в лик святых Рюриковичей, Бориса и Глеба, и с
еще большим на то основанием великого князя Александра Невского после
победы над скандинавами [22]. Кстати говоря, сражение
под Кульмом по сути было обороной, как позже при Арси-сюр-Об [23],
где победой является отражение атаки и удержание крепости. Граф Остерман
ни в коем случае не уничтожил и не принудил сильнейшее вражеское войско
сложить оружие, как часто говорят; он сдержал его натиск, отбросил назад
и, смертельно поразив жизненно важный нерв, передал в руки судьбы, которая
должна была настигнуть его <Остермана> на следующий день.
Однако до этого, как известно, объявились
верные союзники - вельможи с большим штабом и во всем величии и силе,
пруссаки, австрийцы и русские, не опоздав на праздник битвы, чтобы совместными
усилиями, наконец, сокрушить врага окончательно. Приди они раньше, графу
Остерману оставалось бы, не совершая ничего выдающегося, лишь исполнить
долг каждого отважного и благоразумного военачальника и разделить славу
со всеми участниками событий того дня. А так он один, со своим героическим
отрядом, мощью своего императорского гения сдерживал ураганный натиск
врага, покорение которого на следующий день потребовало необычайных усилий
армии, четырехкратно превосходившей его <отряд>.
После этого граф Остерман, хотя и
изувеченный, но увенчанный славой величайшего полководца того времени,
во цвете лет вышел в отставку [24].
Если кто-то посчитает этого человека
счастливым, то главным образом потому, что капризная богиня не позволила
своему любимцу испытать все непостоянство счастья и не омрачила <славу>,
как некогда Гаю Марию [25], или многим его (графа)
соратникам по освободительной войне, - славу, купленную такой дорогой
ценой.
После восстановления мира граф Остерман
жил в свое удовольствие в Петербурге, "дрессировал пехоту", сформировал,
насколько нам известно, новый пехотный полк. Будучи шефом этого отборного
отряда - ultima ratio [26] самодержца [27],
построил великолепный дворец и был при жизни Александра I едва ли не самым
влиятельным человеком при дворе. Не имея звания, однако будучи доверенным
другом самодержца - если у самодержца вообще могут быть друзья - он надзирал
над провинциями и рассеянными частями армии империи и, как я узнал от
других, исполнял обязанности одновременно высокопоставленного наместника
и генерала [28]. Сам граф ни словом не упоминал о подобных
вещах и лишь признавал в общем, что "как человек и как солдат пережил
немало прекрасных дней" и потому был счастливее государя Кордовы [29].
С неожиданной кончиной императора
Александра для многих, в том числе и для графа Остермана-Толстого, безвозвратно
закатилась счастливая звезда. У нового царя были новые предпочтения, герой
Кульма вынужден был оставить двор, и эпизод этот, хотя и довольно пикантный,
все же не был бы уместен в этом беглом очерке [30].
Едва ли за все время почти 30-летнего
правления Николая I графу Остерману довелось хоть дважды увидеть свое
отечество, которому он сослужил такую службу. Большею частию он жил в
Италии как добровольный изгнанник, но с роскошью, подобающей знатному
вельможе. Долгое время он провел во Франции, несколько лет - в Германии,
а именно в Мюнхене, где в 1831 г. повествователь познакомился с увлекшимся
литературой графом и в том же году, и без того уже готовый к путешествиям,
предпринял поездку на Восток с уставшим от Европы москвичом.
Хотя граф Александр Остерман-Толстой
достиг совершенства в практике военного дела, в юности, как он сам уверял,
он не получил достаточного образования. Однако он от природы обладал живым
умом и воображением, был остроумен и любил шутки. Граф был глубоко убежден,
что культурные народы Запада и, в особенности, немцы, после освобождения
от иноземного гнета не смогут долго переносить жестокую деспотию не менее
воинственного "освободителя". Новый царь столь же явно чувствовал это,
но считал, что низвести Запад на уровень России значительно легче и гораздо
больше соответствует интересам самодержавия, чем постепенно, шаг за шагом,
возводить русских до высоты западной культуры. Граф Остерман мыслил и
действовал как раз в противоположном направлении. Он невероятно много
читал, чтобы сперва в себе восполнить недостаток знаний, и предпочитал
общение с людьми, у которых полагал возможным научиться чему-либо.
Только лишь путь христианско-гуманистического
образования, избранный Александром I, может привести Россию к славе, благоденствию,
величию и могуществу - убеждение это было столь сильно, столь глубоко
и неизгладимо запечатлено в сердце этого человека, что наряду с более
чем пятисоттомной библиотекой и иконой Христа в терновом венце, бронзовый
бюст Александра I, создателя и благодетеля новой России, сопровождал его
на протяжении всего путешествия по Востоку, словно талисман, приносящий
счастье. На алтаре в его комнате с ярко-красным ковром горели белые восковые
свечи и - к памятным датам или когда воспоминания с особой силой овладевали
им - курился фимиам. Все это нередко наводило мусульман на подозрение,
что мы являемся идолопоклонниками. "Смотрите на московского бога! Elleri
jok kollari jok, у него нет рук", - то и дело восклицал какой-нибудь молодой
мусульманин, особенно в Верхнем Египте. Для своего домашнего алтаря больше
чем граф Остерман не сделали даже Вергилий и Гораций для своего Divus
Augustus [31].
Не удовольствовавшись этим своеобразным
культом, подобным культу древнерусских богов Свентовита [32]
и Перуна, и желая подражать памятниками и наскальным изображениям Сесостриса
и Сальманасара [33], Остерман велел высечь в мраморе
свои суждения о правлении Александра I и о двадцатипятилетнем "Felicitas
Trajana" [34] своего московита на понятном во
всем мире языке, и прикрепить эту мемориальную доску к ветвям дерева в
знаменитой кедровой роще в Ливане.
Царь Николай I и этот человек, как
может судить читатель, не могли выносить друг друга. Не станем обстоятельно
повествовать здесь о восточных путешествиях графа Остермана. Ведь мы не
можем быть полностью уверенными в том, что он отказался от мысли оставить
заметки об этой поездке. Очевидно, однако, что на Восток графа привели
не пирамиды Мемфиса, мавзолеи Фив, храмы в скалах Абу-Симбела в Нубии
и цветущие сады Дамаска, а недавно мастерски описанная в "Русском паломнике"
общеславянская национальная идея, единая у всех русских - у знатных и
у простолюдинов - страсть увидеть Иерусалим и смиренно поклониться гробу
Того, на Кого весь мир возлагает свои надежды.
Можно представить себе гордого героя
Бородина и Кульма, с глубочайшим трепетом преклонившего колени перед саркофагом
на Голгофе!
Несомненно, характер этого московского
дворянина должен был раскрыться в полной мере за время нашего многолетнего
близкого знакомства. Это, однако, благоприятнейшим образом свидетельствует,
если так можно выразиться, в пользу обеих сторон, ведь отношения наши
оставались неизменно теплыми долгих 26 лет и были прерваны только смертью
графа. Как гласит одна западная поговорка, "стоит только немного поскрести
любого русского, чтобы увидеть татарина". Граф Остерман представлял собой
явление прямо противоположное - под внешней оболочкой татарина скрывалось
такое благородство, такой ясный ум, благожелательность, прямодушие и признательность
даже за самые незначительные услуги, ему оказываемые, и в то же время
такая скромность и сдержанность в оценке собственной личности, что есть
все основания причислить усопшего к любезнейшим аристократам своего народа.
Оставим сейчас в стороне вопрос, кому
это знакомство принесло большую пользу - опытному светскому человеку или
литератору. Нельзя не признать между тем, что человек со школьным образованием
всегда только выигрывает от общения с высокопоставленным и опытным человеком,
причастным к величайшим событиям эпохи.
Нет нужды уверять читателя в том,
что в нашем распоряжении находится дневник с описанием долгого путешествия
сиятельного графа, содержащий некоторые пикантные сцены. Можно было бы
привести немало примеров высокомерной уверенности, с которой знатный и
некогда богатый русский, чья юность прошла в турецких войнах, противостоял
турецким властям на их же земле, равно как и деспотичному своенравию,
не желавшему покориться даже стихиям.
Вернувшись из путешествия по Востоку,
граф Остерман еще около трех лет провел в своем палаццо во Флоренции,
а осенью 1837 года навсегда покинул дорогую его сердцу Италию, чтобы перевести
своих домашних божеств, свою скорбь и свои воспоминания через Альпы в
маленькую и благоустроенную республику на Женевском озере. Лишь однажды
за последние два десятка лет неугомонный граф покинул сей тихий оплот
благополучия и совершил летнее путешествие вниз по Рейну к Зëйдер-Зе
[35] в Амстердам и через Париж обратно в Женеву, будто
прощаясь с миром.
Многочисленные просьбы, по примеру
других его товарищей по оружию, написать или хотя бы продиктовать кому-либо
мемуары, граф Остерман отвергал с решимостью, достойной сожаления. Упорство
его нельзя было объяснить иначе, как недоверчивостью русского характера,
во всем подозревающего ловушки, продажность и предательство. Нескромное,
дерзкое и тщеславное выставление напоказ собственной персоны, как это
принято на Западе, претило этому человеку. Правда, никто не слышал о том,
чтобы какой-нибудь сатрап из Артаксерксов или Кубилай-хан [36]
оставил потомкам воспоминания о своей придворной или военной жизни. Совершать
подвиги и самому как можно меньше говорить о них - вот, по глубокому убеждению
деспотично-либерального графа Остермана, единственное мерило всех человеческих
стремлений.
Главной страстью графа Остермана была
его любовь к Отчизне. Сила этого чувства порой приводила в изумление и
повергала в раздумья сына раздробленной Германии, но переполняла сердце
графа горечью и делала еще более невыносимыми вынужденное бездействие
и добровольное изгнание, к которому принудили его обстоятельства. На склоне
лет, однако, ему удалось увидеть увенчание собственной доблести и непоколебимости
и разочарование своего царственного противника. Только цена, которую Святой
Руси пришлось заплатить за эти выводы при Севастополе, казалась слишком
высокой даже повидавшему дисциплину Суворова, пляску смерти при Измаиле,
кровь, тела и руины - графу Остерману. Увы, воздаяние пришлось слишком
поздно, чтобы остановить последствия времени и долгих бедствий.
Поскольку смерть - это неизбежность
и необходимость, а потому не зло, можно предположить, что душе этого человека,
возвысившегося над границами бытия и с высоты своей одиноко взиравшего
на гибель двух поколений, не был горек глоток воды из Леты и переправа
на ту сторону темной реки не была тягостна, а стала лишь актом освобождения
от боли и скорби,
nec mihi mors gravis est posituro morte dolores [37].
__________________
Примечания немецкого источника
*). Точную дату рождения графа узнать не удалось.
**). Фальмерайеру
пришлось сделать "позднее замечание" (Allgemeine Zeitung от 13 марта 1857
г.), которое здесь приведено в качестве опровержения. "Чтобы заранее избежать
всех неточностей и ошибочного понимания, которые могут возникнуть у читателя
биографического наброска графа Остермана-Толстого, с опозданием заметим,
что из двух победоносных сражений, называемых битвой под Кульмом, первое
и менее масштабное, которым командовал в одиночку граф Остерман-Толстой
и где он потерял руку, произошло 29 августа (а не 30, как следует из наброска);
второе же и крупнейшее, в котором неприятельская армия нашла свою гибель
в сражении с объединенными войсками, в ходе которой Кляйст-Ноллендорф
получил свое бессмертное имя [19],
было дано 30 августа, а не 31, при Арбузане. Этот lapsus memoriae [20],
который, кстати, был исправлен в естественном порядке в ходе подробного
отчета от 11, 12 и 13 апреля 1853 (Кульмская битва), хотя и объяснил отстаивание
редакцией своей позиции, после исправления уже не требовал пояснений.
Согласно последнему изданию (Allgemeine Zeitung от 14 сентября 1861 г.)
"герой Кульма был заведомо душевнобольным"! Приходят на ум слова Наполеона:
"Les veritables verités sont bien difficiles à obtenire
pour l'histoire. J'ai vu me disputer à moi la pensée de
ma bataille, me disputer l'intention de mes ordres et prononces contre
moi. N'est ce pas le démenti de la créature vis-à-vis
de celui qui a crée?" [21].